Котята на дереве

Возвращаясь года три назад от младшего сына домой сквером, что в начале улицы Пирогова, услышал простуженные кошачьи крики, идущие откуда-то сверху. Погода тогда была из того ненастного предзимья, когда хороший хозяин, беспокоясь о своей собаке, утепляет ее конуру. Помню, о таких днях у меня был когда-то написан стих, заканчивавшийся и сохранившийся в памяти так: «Окрестность изморозью стыла, //Всему своя была пора. //И псом, сбежавшим со двора, //Зима надрывисто скулила».

Тем вечером на душе было скверно от того облезлого почти до последнего листика сквера, от тех быстро надвигавшихся сумерек с крупным, медленно шедшим дождем, превращавшимся тут же в ледяную корку, и даже от съеживавшейся и навалившейся на меня старости.

Мне, пережившему ребенком все ужасы войны с ее голодом, холодом и приступами малярии, были всегда близки крики о помощи, от кого бы они не исходили. Идя тогда на крики и шаря глазами по деревьям, нашел на одном из них, в серединной части, схожий с гнездом комок, издававший эти щемящие крики.

Загнанный, видимо, еще днем собакой, по моим первым предположениям, кот усиленно пытался сползти к земле мордочкой вниз, что и сводило все его усилия на нет. Я подошел к развесистой липе и позвал кошачье существо первым пришедшим на ум именем: «Васька, Васька!» Крики кота хоть и стали сильнее, но не с такой уже обреченностью, какая была до этого.

Я стал говорить впопад и невпопад крикам кота добрые слова, мол, развернись и спускайся задними лапками вниз, что я тебя здесь жду, и что все будет хорошо. Комок то поднимался чуть вверх, то возвращался на прежнее место, как бы готовя себя к счастливому исходу. Я подбадривал кричавшего Ваську добрыми словами, моля мысленно Бога надоумить кота на разворачивание вполуоборот, на решительные действия по продвижению вниз. До обессиленного кота, наверное, дошло, что если он не приступит к сползанию вниз, то может остаться на всю ночь на дереве.

Кот начал не так продвижение вниз, как скольжение к моим вытянутым рукам с базарной сумкой на них, распластанной в виде батутика. Он был уже на небольшой высоте, когда окончательно ослаб и полетел вниз, упав лапками на сумку. По всей вероятности, кот был в шоковом состоянии, ибо я успел взять его за холку и опустить в прореху меж раскрытыми бортами своей куртки на меху.

В то время я не думал о несоответствии моей довольно чистой одежды и котом и что Васька в своем неистовстве от соприкосновения с чужим человеком мог, царапаясь, поранить меня. Но все обошлось. Любовь моя к братьям нашим меньшим сыграла миротворную роль. Больше того, через несколько минут я услышал такое мурлыкавшее журчание, идущее от моего спасенного существа, что у меня душа заходилась от прилива чувств.

Я решил не бросать кота после всех его страхов, что он пережил, и принес его домой. Спасенный оказался действительно котом огненно-рыжего окраса, с наполовину приплюснутым носиком и беличьим прекрасным хвостом.

Судя по стесанным зубам, кот был немолодым и по всем признакам домашним, но изгнанным из «рая» не за ободранные обшивки мягкой мебели, а за приобретенную каменно-почечную болезнь от постоянного приема твердого корма. Кот очень страдал от этого, особенно при мочеиспускании через длительные промежутки времени. Пришлось его основательно лечить с хирургическими вмешательствами.

Вскоре Васька, бывший, быть может, Маркизом, приобрел как бы вторую жизнь, свою обновленную осанку и подправленные повадки. Он очень любит развалиться во всю свою лохматую тушку на моей раскрытой большой, подобно амбарной, тетради с рифмованными строчками. Ему так не хочется, чтоб я задумывался, склонившись над нею, в поиске своей творческой индивидуальности за счет внимания, не уделяемому ему…

Cмотря на Ваську, я радовался тому, что все так удачно в тот вечер вышло, поскольку где-то через год, в конце лета, я не смог снять котенка, загнанного псом на огромное дерево, что напротив дома, расположенного по улице Харьковской, 124. Это дерево находится чуть в стороне от пешеходной асфальтированной дороги. Крик котенка «магнитил» к себе многих, идущих по своим делам туда и обратно. Страдалец то сидел, то бегал по добротным стволам, издавая крики, выстуживающие душу…

Ни вечером, ни в течение следующих суток ничего нельзя было сделать. Меня крик котенка преследовал, не давая заснуть ночью, а утром я шел, живя рядом, к дереву, надеясь не так на благоразумие несчастного существа, как на чудо, которого не было. Я позвонил в коммунальное хозяйство, прося помочь машиной с подъемной вышкой. Мне ответили, что она в данный момент находится на ремонте.

Вечером я уезжал в Киев, а точней — в Дом творчества «Ирпень». Всю ночь, пока ехал до Киева, терзался думами о котенке, метавшемся третий день по дереву без пищи и почти что без надежды. По приезде, пойдя на завтрак, не мог его есть. Собратья по перу, видя мое мрачное настроение, не лезли ко мне с лишними расспросами.

Ближе к обеду пошел в кабинет директора Дома творчества и попросил разрешение позвонить в Чугуев, чтоб узнать о судьбе «нарушителя» моего спокойствия. Соседи по дому моему, переживавшие не меньше меня за дворовых четвероногих друзей, ответили мне, что недавно приезжал подъемный кран «Ивановец» и снял обессиленного, безголосого и еле дышащего котенка. Не могу выразить словами, как я воспрял духом…

Кто-то из читателей может мне заметить, что я слишком перебарщиваю, показывая свою, чуть ли не болезненную любовь к усатой братии. Не буду ничего говорить в свою очередь, а лучше сошлюсь на кадры, увиденные мной при сильнейшем наводнении в штате Нью-Джерси, уходящем под воду, когда в глазах у меня навек запечатлелась бегущая от воды немолодая женщина с прижатой собачонкой к груди и котенком на плече.

Слезы у меня текли тогда, при просмотре тех кадров, выступают они и сейчас, когда пишу эти строки. Нечто подобное было со мной, когда вода большая гуляла по Нью-Йорку, Хабаровску, Комсомольску-на-Амуре и Одессщине…

У меня нет больших счетов в банках, золотых изделий и слитков, но я весьма богат на живой рыжий «слиток» с пушистым хвостом, шикарными усами, шпорами на лапках и с прозвищем не так благородным, как народным — Васька! Ничего к этому добавить не могу, кроме своего четверостишия:

Любовь свою питаю
К собакам я и кошкам,
Из бед их выручаю
Всерьез, не понарошку.

Похожие записи

Оставить комментарий

Лента новостей
RSS
Галерея
07 32 50 51 img_5169
Карта сайта
Архивы
Администрация
Счётчик